Л. П. Варфоломеев "Светотехника: 70 лет вместе и рядом с нею"

В 1947 году (или в 48-м) мне попалась небольшая книжка без переплёта, напечатанная на простой газетной бумаге, но с интригующим названием: «Волшебная лампа»[1]. Автор её в самом начале «покритиковал» Алладина с его волшебной лампой, а потом просто и понятно рассказал о радиолампах: их устройстве, принципе работы, интереснейших возможностях их применения. Я в то время учился только в четвёртом или пятом классе и физику ещё не изучал, но прочитал эту книжечку с огромным интересом, многое в ней понял и запомнил. И книжка эта оказала непосредственное влияние на всю мою жизнь. После её прочтения я записался в кружок радиолюбителей городского Дома пионеров и посещал его до окончания школы.

Может показаться странным, но несмотря на юный возраст, «типичное» радиолюбительство меня не заинтересовало: я не собирал коротковолновые приёмники-передатчики и не общался поэтому с радиолюбителями всего мира, как было принято в этой среде. Меня интересовали нестандартные возможности применения радиоламп – автоматизация производственных процессов, создание измерительной аппаратуры и т. п.

Ко времени окончания школы встал вопрос – где учиться дальше? В те годы Министерство высшего и среднего специального образования (МВССО) ежегодно выпускало справочники для поступающих в вузы. В них содержались краткие сведения практически обо всех вузах СССР: правила поступления, перечни специальностей, по которым вузы вели подготовку, другие необходимые сведения выпускникам школ. Я послал письма в несколько вузов с просьбой выслать более подробную информацию, но получил ответы только из двух московских – Высшего технического училища имени Баумана (МВТУ) и Энергетического института (МЭИ). Они прислали мне брошюры с подробным описанием своих учебных заведений, перечнем специальностей и другими интересными для абитуриентов сведениями.

«Бауманка» меня особо не заинтересовала, а в брошюре МЭИ сразу привлёк внимание факультет Электровакуумной техники и специального приборостроения (ЭВПФ). На нём было шесть специальностей: «Автоматика и телемеханика», «Вычислительная техника», «Электроизмерительная техника», «Радиоэлектроника», «Промышленная электроника», «Светотехника и прожекторостроение». Именно тогда, ровно 70 лет назад, я впервые узнал это слово – «Светотехника». Все шесть специальностей были как раз теми, какие меня интересовали. После получения брошюры у меня уже не возникло никаких сомнений, куда поступать после школы. Получив аттестат зрелости, я подал заявление в МЭИ именно на ЭВПФ. В 1953 году на одно место этого факультета претендовало 14 иногородних абитуриентов или шесть-семь москвичей. Благополучно преодолев «конкурсные препятствия», в сентябре я стал студентом МЭИ и жителем столицы. Тогда распределение по специальностям на факультете проходило не при поступлении в институт, как это стало позднее, а в конце второго курса. Первые два курса все студенты факультета учились по одинаковой программе. В конце второго курса студенты заполняли небольшую анкету с указанием выбранной специальности. На случай, если желающих приобрести её окажется слишком много, в анкете указывалась и дополнительная специальность.

Как можно понять из приведённого выше перечня, специальности факультета чётко делились на приборостроительные и вакуумные. В 1958 году факультет разделился на два: автоматики и вычислительной техники (АВТФ) и электронной техники (ЭТФ). В том же году на ЭТФ появилась новая специальность – полупроводниковые приборы, для чего в МЭИ в полном составе перевели соответствующую кафедру из Московского инженерно-физического института (МИФИ).

Основной специальностью я в анкете указал радиоэлектронику, а запасной – автоматику и телемеханику. Поскольку по результатам почти двух лет учёбы я был «на хорошем счету», меня вызвал начальник курса Дмитрий Константинович Акинфиев и сказал, что деканат не знает, куда меня лучше направить. Он предложил мне самому сделать выбор между электроизмерительной техникой и светотехникой. Из этого выбора я через несколько дней остановился на светотехнике, о чём никогда не жалел. Однако жизнь сложилась так, что бо́льшую её часть я всё же занимался не одной только светотехникой, но всегда был рядом с нею.

Программа обучения в МЭИ разочаровала меня практически с первых дней и надолго. Было несколько предметов, знание которых оказалось абсолютно не нужным: термех (теоретическая механика), сопромат, технология металлов, основы марксизма-ленинизма, политэкономия, диалектический и исторический материализм. Ни разу за все годы работы они мне не пригодились ни в каком виде, а времени на них уходило очень много. В семи из одиннадцати учебных семестров я, как отличник, получал повышенную стипендию, но по теоретической механике и сопромату у меня в зачётной ведомости стояли тройки, из-за которых я не получил диплом с отличием. Мне просто было жалко времени на подготовку к экзаменам по этим предметам. Не стал я тратить время и на их пересдачу для получения «красного диплома», о чём меня уговаривали некоторые преподаватели кафедры.

После разделения по специальностям, когда появились лекции, практические занятия и учебно-исследовательские работы (УИР – особенность именно МЭИ), которые проводили преподаватели кафедры, учиться стало гораздо интереснее. На экзаменах по всем кафедральным предметам я получал только пятёрки. Ко времени окончания института, а с ним и наступления «страшного момента» – распределения на работу, на кафедре проводился опрос о желательном направлении работы в светотехнике. Я без колебаний выбрал два из них – фотометрию и инфракрасную технику.

На пятом курсе я женился на однокурснице. Дипломировали мы с ней на Московском электроламповом заводе (МЭЛЗ); её руководителем был Максим Иосифович Эпштейн, моим – Вадим Алексеевич Гаванин, ставший во время нашего пребывания на заводе начальником светотехнической лаборатории МЭЛЗа вместо уехавшего в Саранск В. М. Скобелева. И Эпштейн, и Гаванин были замечательными людьми и хорошими руководителями дипломных работ, оба очень хотели, чтобы мы после окончания вуза работали у них. Защита у обоих прошла на отлично, а моя жена Вера получила и диплом с отличием. Но у нас была острая жилищная проблема – в одной комнате площадью 18 квадратных метров коммунальной квартиры, кроме нас с Верой, жили её родители и старшая сестра. Изменения этой ситуации не предвиделось, поэтому после долгих размышлений мы решили уехать из Москвы.

В то время шла инициированная Хрущёвым «экономическая революция» – упраздняли отраслевые министерства, а управление промышленными предприятиями переходило к региональным и республиканским органам – Советам народного хозяйства (совнархозам)[2]. Вместо министерств, курирующих оборонные отрасли промышленности, были созданы Госкомитеты авиационной и оборонной техники, радиоэлектроники, судостроения и некоторые другие. Соответствующие предприятия фактически попали в двойное подчинение: совнархозов и Госкомитетов. Оставили несколько общесоюзных министерств, среди них единственное промышленное Министерство среднего машиностроения – орган, осуществлявший функции управления атомной отраслью, созданный в 1953-м и упразднённый в 1989 году.

На факультете ходили слухи, что Новосибирский совнархоз создаёт филиал столичного Всесоюзного научно-исследовательского светотехнического института. После обсуждений и разговоров на эту тему с преподавателями, в частности с Георгием Николаевичем Рохлиным – тогда ещё не профессором, а просто преподавателем и хорошим человеком – мы решили ехать на работу в этот самый филиал. Тем более что в Новосибирске уже второе десятилетие работал эвакуированный из Москвы Государственный Союзный прожекторный завод. Мы стали, наверное, единственными на курсе выпускниками, которые – к большому удивлению распределительной комиссии – «попросились» на работу в Новосибирск. Комиссия удовлетворила наше желание, и мы получили направления на работу в Новосибирский совнархоз. Так окончилась моя учёба в МЭИ и началась жизнь молодого специалиста.

Получив направления на работу, деньги на билеты до Новосибирска и по тысяче рублей «подъёмных», мы 8-го марта 1959 года уехали из Москвы в полную неизвестность.

Новосибирск

Через три дня мы приехали в совершенно незнакомый город. Был уже вечер, все предприятия наверняка окончили работу, попасть в какую-нибудь гостиницу было нереально, и мы заночевали прямо на вокзале. Благо, вокзал в Новосибирске огромный и мест на скамеечках в комнате отдыха хватало. Утром узнали, как добраться до совнархоза (как выяснилось – очень просто), и приехали туда, к начальнику отдела кадров. Этот очень приветливый и толковый человек сообщил нам: в Новосибирске нет и в ближайшие годы не будет никакого филиала ВНИСИ, прожекторный завод выпускает передвижные электростанции и другую электротехническую продукцию по разнарядке совнархоза, и вряд ли нуждается в инженерах-светотехниках.

Всё же он позвонил на завод какому-то большому начальнику и договорился о том, чтобы мы приехали к нему и обсудили наше положение. На заводе нас заверили, что специалисты им очень нужны, но поскольку наш приезд стал для них полной неожиданностью, порекомендовали несколько дней отдохнуть и прийти к ним недели через две для конкретного трудоустройства. Мы попытались получить официальный отказ от наших услуг, чтобы со спокойной душой вернуться в Москву, они категорически отказались.

Мы, конечно, очень расстроились. Однако мы были молоды и несколько авантюрны характерами, поэтому решили съездить на мою родину – в Улан-Удэ, благо от Новосибирска до Улан-Удэ почти в три раза ближе, чем от Москвы до родного города. Так и поступили, а через две недели вернулись в Новосибирск на прожекторный завод.

Начальник отдела кадров сообщил, что нам нашли работу (но не светотехническую) и жильё в частном секторе рядом с заводом. «Жильём» оказалась какая-то полуподвальная халупа, совершенно нас не устроившая. Тогда мы снова отправились в совнархоз к начальнику отдела кадров, и уже от него потребовали официального отказа от нас как специалистов-светотехников. Писать отказ он тоже не стал, но посоветовал сходить на завод имени Ленина – в двух остановках троллейбуса от совнархоза – где, по его словам, была светотехническая лаборатория. Позвонив заводскому замдиректора по кадрам, он попросил принять нас самым лучшим образом, а после устроил в ведомственную гостиницу неподалёку.

Мы сразу поехали на этот завод, эвакуированный сюда в первый год войны из подмосковного Красногорска – «Ордена Ленина оптико-механический завод». Большинство работников завода – бывшие красногорцы. Здесь нас действительно хорошо приняли, всё показали и рассказали. Вблизи от завода находился жилой посёлок, в котором была Красногорская улица и несколько Красногорских переулков, там нам обещали найти подходящее жильё. Подумав, мы согласились устроиться здесь на работу. Пока длилось оформление и поиски «места жительства», мы так и жили в гостинице совнархоза. Завод полностью оплатил проживание там и в дальнейшем платил за комнату в хорошем бревенчатом частном доме во 2-м Красногорском переулке, примерно в двадцати минутах ходьбы до завода. Первого апреля 1959 года началась наша официальная работа инженерами-светотехниками в Новосибирске.

На заводе действительно была светотехническая лаборатория; жену приняли туда инженером с окладом 1000 рублей в месяц, а меня – в электротехническую лабораторию особого конструкторского бюро (ОКБ), с таким же окладом. Месяца через три меня назначили заместителем главного конструктора по одному из разрабатываемых ОКБ изделий, повысив оклад до 1200 рублей. Завод регулярно платил премии 40 % (примерно год – ежемесячно, затем раз в квартал, но уже не 40, а 120 %). Так что с материальной точки зрения работа была вполне приемлемой. Через год мы получили комнату в двухкомнатной благоустроенной квартире семиэтажного дома напротив центральной проходной завода.

Первое правило, которому нас научили на заводе: вышел за проходную – забудь всё, что было по ту сторону проходной. Никаких разговоров на темы, связанные с работой, за пределами завода не допускалось. Сейчас, по прошествии более 60 лет, я думаю, что кое о чём можно уже говорить. В качестве заместителя главного конструктора я занимался разработкой первого в мире бесподсветного ночного артиллерийского прицела. Работу проделали большую и интересную, прицел стоял на вооружении Советской армии несколько десятков лет. Как сейчас – не знаю.

Другой разработкой, по которой я также был заместителем главного конструктора, стал комплект фотометрических приборов для армейских мастерских. Он включал в себя фотометр для измерения ночной освещённости, прибор для оценки цветовой температуры источников света, измерители коэффициента усиления электронно-оптических преобразователей и разрешающей способности преобразователей.

Кроме этих двух основных работ, довелось мне заниматься полупроводниковыми охладителями, прицелами для стрелкового оружия и другими изделиями. Но вся моя деятельность так или иначе была связана именно с теми двумя направлениями, которые я выбрал при подготовке к распределению на работу – фотометрией и инфракрасной техникой. Конечно, ни о каких публикациях тогда не могло быть и речи, хотя директор завода А. А. Менц был членом редколлегии всесоюзного журнала «Оптико-механическая промышленность».

Главным недостатком заводской организации труда была для меня необходимость частой работы в выходные дни. Мы, как могли, с этим боролись, узнав от однокурсников в Москве, что никто из них по воскресеньям не работал (субботы тогда вообще ещё были рабочими днями). Ещё одним недостатком была двойная подчинённость завода – совнархозу и Госкомитету по оборонной технике (практически – то же Министерство с другим названием, огромная лишняя армия чиновников-дармоедов). Двойная подчинённость затягивала и усложняла работу.

Довольно часто приходилось ездить в командировки. Кроме Москвы, в Ленинград и Ленинградскую область, в Свердловск, Юргу Кемеровской области, Коломну Московской области. Из трёх заводских лет я провёл в командировках в сумме не менее полугода. В Москве чаще всего приходилось бывать в НИИ прикладной физики, который тогда назывался «НИИ 801». Там я познакомился и подружился с замечательными людьми, крупнейшими в стране специалистами в области инфракрасной техники – Ефимом Самойловичем Ратнером и Эммануилом Иосифовичем Гольдом.

Весной 1962 года встал вопрос: оставаться в Новосибирске после обязательной трёхлетней отработки[3] или вернуться в Москву? Там в это время появилась надежда на расселение нашего дома, и шанс на получение новой квартиры. Больше такая ситуация могла не повториться никогда. Дом принадлежал заводу широко известных малолитражных автомобилей, который ныне называется «Московским автомобильным заводом "Москвич"». Забегая вперёд, скажу, что в ноябре этого года дом был расселён, и вся семья переехала в двухкомнатную квартиру, а в июле 1967 года мы с женой купили уже свою собственную кооперативную квартиру.

После длительных колебаний мы решили в апреле 1962 года вернуться в Москву, но мы никогда не жалели о том, что добровольно поехали в Новосибирск и отработали там три года.

Москва

В Москве месяц ушёл на нудное бюрократическое оформление прописки, после чего пришла пора задуматься о будущей работе. В двух местах – на МЭЛЗе и в НИИ 801 – нас звали и ждали, но нам почему-то пока туда не хотелось. Познакомились с несколькими московскими и подмосковными предприятиями; везде нас радушно принимали и готовы были сотрудничать, но везде нас что-нибудь не устраивало.

В середине мая мы решили, наконец, съездить во ВНИСИ – главный центр светотехники в стране. Едва мы вошли в здание на проспекте Мира, нам встретилась однокурсница – Татьяна Львовна Флодина. Поговорили с ней немного, после чего она повела нас к тогдашнему председателю совета молодых специалистов Геннадию Рубеновичу Шахпарунянцу. Он стал нашим «провожатым» к учёному секретарю института Ирине Александровне Гольдшмидт, а от неё мы всей компанией – уже пять человек – направились к заместителю директора ВНИСИ по научной работе Сергею Гавриловичу Юрову. На втором курсе МЭИ Сергей  Гаврилович вёл у нас лабораторные работы по физике. Удивительно, но он слышал о нашем возвращении из Новосибирска и не сомневался, что рано или поздно мы придём во ВНИСИ. Подробно рассказав об институте, он предложил нам пройти по его лабораториям и выбрать себе места работы.

В то время ВНИСИ находился на двух территориях – в недавно построенном доме № 106 по проспекту Мира и на Красноказарменной улице в доме № 12, где он занимал несколько помещений ВЭИ[4]. По лабораториям на проспекте Мира мы прошли в тот же день. Жена выбрала лабораторию промышленного освещения, возглавляемую Цецилией Ильиничной Кроль (женой заведующего кафедрой светотехники МЭИ и декана ЭВПФ известного профессора Владимира Васильевича Мешкова). Я решил познакомиться и с теми лабораториями, которые располагались на территории ВЭИ, туда я отправился на следующий день. Три из пяти тамошних лабораторий я для себя отверг сразу, это были две лаборатории источников света – высокого и низкого давления и лаборатория светотехнических материалов; я просто не хотел работать со ртутью, а материалы казались мне слишком узким и малоинтересным направлением. Гольдшмидт настойчиво рекомендовала мне лабораторию № 26, возглавляемую «молодым, но очень симпатичным начальником».

Начальника лаборатории импульсных световых измерений Исаака Моисеевича Гуревича не было утром на месте, поэтому я пошёл в рекомендованную Ириной Александровной лабораторию № 26. Начальник этой лаборатории Израиль Шнеерович Либин действительно оказался «молодым, но очень симпатичным» человеком. Он мне подробно рассказал, что лаборатория занимается стробоскопическими приборами, удивился, что я работал с полупроводниковыми приборами (тогда это была большая редкость), порадовался, что электроника меня интересует не меньше, чем светотехника. Я согласился поступить именно в эту лабораторию.

Так 1 июня 1962 года началась наша с женой работа во ВНИСИ; оба были назначены на должности старших инженеров с окладами уже деноминированных 125 рублей в месяц (то есть 1250 «старых»). Нас не смущало, что это значительно меньше новосибирских зарплат. К сожалению, жена по состоянию здоровья отработала всего три с половиной года: с января 1966-го она больше никогда не работала, 11 декабря 1991 года умерла в возрасте 56 лет.

В первые месяцы работы я изучил всю номенклатуру разработанной лабораторией аппаратуры, понял её предназначение и особенности, что было мне близко и интересно. Коллектив лаборатории был небольшим и дружным. С самого первого дня мы занимались делами в одной комнате с Анатолием Шахновичем Черняком, оставшимся моим хорошим другом по сей день. В лаборатории работал единственный в то время во ВНИСИ доктор физико-математических наук, лауреат Сталинской премии Константин Семёнович Вульфсон. Либин писал кандидатскую диссертацию, а Вульфсон был у него научным руководителем.

Примерно через полгода после начала моей работы в нашу лабораторию пришли трое представителей из одного крупного «почтового ящика»[5] и предложили создать прибор для снятия механических характеристик высокоскоростных электродвигателей. Объяснили нам, что механическая характеристика – это производная изменения скорости вращения во время разгона двигателей. У меня как-то сразу возникла идея создания такого устройства, которое могло бы фиксировать и время разгона, и скорость вращения, и её производную. После ухода этой троицы мы с Либиным обсудили проблему и решили взяться за её реализацию. Руководство ВНИСИ не возражало, хотя к светотехнике работа не имела никакого отношения. Довольно скоро заключили с этим «п/я» крупный договор и приступили к его выполнению. Главная особенность работы заключалась в том, что речь шла не о простых электродвигателях, а о герметичных гироскопах, не имеющих никакого доступа к вращающимся деталям.

Хорошо подумав, я понял, что предлагаемая нам работа – вполне диссертабельна, и зимой того же 1962 года поступил в аспирантуру. Поскольку Либин ещё не был кандидатом наук, формальным руководителем моей диссертации стал Вульфсон.

Работа над прибором шла достаточно успешно, хотя весной 1964 года наши усилия были направлены на подготовку и переезд в новое здание ВНИСИ в Первом Рижском переулке, дом 6. Вместо имевшихся ранее двух небольших комнат в ВЭИ мы получили помещение общей площадью около 150 м² на четвёртом этаже нового корпуса. Правда, пока без перегородок и нужной отделки, но это всё сделали довольно быстро.

В ходе разработки прибора мы с Либиным получили восемь авторских свидетельств на изобретения (по четыре открытых и закрытых), опубликовали несколько статей в академическом журнале «Приборы и техника эксперимента», в журналах «Электротехника» и «Измерительная техника». Во все изобретения включали в число соавторов кого-нибудь от предприятия-заказчика – это позволяло обходить бюрократические препятствия, которых на пути изобретателей в СССР было множество. Либин в 1963 году защитил кандидатскую диссертацию, которую я с интересом читал и немного отредактировал. За всё время через меня прошло более двадцати диссертаций, и я должен сказать, что диссертация Либина – одна из лучших и при этом самая короткая из всех – всего 88 страниц печатного текста. После его защиты я указал Либина в своей диссертации руководителем наравне с Вульфсоном, так что формально у меня было два научных руководителя.

Разработанный прибор мы назвали ПИХР-1 (Прибор исследования характеристик разгона), не сомневаясь, что последуют и другие – ПИХР-2, 3 и т. д. Основным конструктором прибора был Э. Я. Шиндерман. Заказчику мы передали два прибора. Снятые на них характеристики гироскопов послужили основой диссертаций нескольких сотрудников предприятия-заказчика и, по их отзывам, помогли заметно улучшить параметры гироскопов.

Сотрудничество с «почтовым ящиком» действительно не прекратилось на ПИХР-1. На основе наших идей был разработан блок управления разгоном БУРАН-2, прибор управления разгоном ПУРГА-3, прибор для снятия механических характеристик быстроразгоняющихся двигателей ПАМЯТЬ-4. О последнем из них скажу особо. Он был создан уже не по заказу того самого «ящика», а по заданию ВНИИЭМа[6]. В основу прибора были положены запоминающие устройства, отсюда название «Память». Во время работы над ним случилось большое несчастье – Либин серьёзно заболел и восемь месяцев провёл в больнице, а я исполнял обязанности заведующего лабораторией.

Над прибором, кроме меня, работали три человека – Черняк, Кузичев и Горяинов, отсюда в названии цифра четыре. И это была именно четвёртая разработка по данному направлению, к сожалению, последняя. Главэлектросвет[7] понял, что в светотехническом институте занимаются работами, не имеющими отношения к светотехнике, и начал сильно давить на ВНИСИ с требованием прекратить эти работы, хотя они были очень успешными и принесли институту немалый доход. Либин был в больнице, у меня опыта борьбы с Главэлектросветом не было, в руководстве института нас никто не поддерживал. Во ВНИСИ сменился и директор – вместо Тихона Константиновича Глазунова назначили Валентина Гавриловича Барышникова, который затеял крупную кадровую перестройку института. В общем, работы по исследованию характеристик электродвигателей пришлось прекратить…

Хорошо, что я успел защитить диссертацию. Естественно, защищаться пришлось не во ВНИСИ и не на кафедре светотехники МЭИ, а на кафедре «Электрические машины» МЭИ. Я был первым заочным аспирантом ВНИСИ, защитившим диссертацию в положенный срок. Как я уже сказал, руководителей у меня было двое – Вульфсон (формально) и Либин, оппоненты: Давид Вениаминович Свечарник (НИИ Теплоприбор) и Пётр Жакович Крисс из Особого конструкторского бюро (ОКБ МЭИ). Первого нашёл Вульфсон, второго – Либин. Я ни с тем, ни с другим не был знаком. Специальность, по которой мне присвоили учёную степень кандидата технических наук – «Электрические машины». Кстати, ВАК утвердила мою защиту на удивление быстро – я защитился 20-го декабря 1966 года, а уже 15-го марта 1967-го получил из ВАК открытку об утверждении моей защиты и присвоении мне учёной степени «кандидат технических наук».

Так, имея образование по специальности «Светотехника и прожекторостроение» и работая с 1962 года во ВНИСИ, я пять лет работал не по светотехнике, а рядом с нею. Довольно быстро ВАК присудила мне учёное звание «старший научный сотрудник» и дала право на руководство аспирантами по специальности «Светотехника и источники света».

В рамках проводимой Барышниковым перестройки института наша лаборатория была объединена с лабораторией подводного освещения в новую структурную единицу – отдел № 32, руководить которым назначили Нину Васильевну Чернышову. Для Либина после выхода из больницы это стало неприятным сюрпризом. В результате всех этих действий все «околосветотехнические» работы были свёрнуты.

В 1970 году Барышников предложил мне стать начальником одной из лабораторий в отделе № 31, возглавляемом Борисом Михайловичем Водоватовым. Но я никогда не хотел быть начальником и административная деятельность меня не привлекала. А ещё мне очень не хотелось огорчать Либина, для которого мой уход, конечно, был бы огорчением, поэтому я отказался от этого заманчивого предложения. Затем мне в течение года ещё были неоднократные предложения такого рода от Водоватова и Барышникова. Я, наконец, поговорил об этом с Либиным. Он однозначно посоветовал мне пойти на эту «авантюру», поскольку интересной для меня тематики в нашем новом отделе не предвиделось. И в результате всех этих предложений и моих размышлений, длившихся больше года, 1 июня 1971 года я был назначен на должность заведующего лабораторией № 313 в отделе № 31.

Космос

Лаборатория № 313 была организована в 1969 году. До моего прихода её возглавляла исполняющая обязанности заведующей Татьяна Серафимовна Леонова, которая вполне справлялась со своими обязанностями, но не любила административную работу и всё время просила начальников подыскать ей замену.

Лаборатория занималась внутренним освещением пилотируемых космических кораблей, небольшой коллектив (десять человек) был дружным и работоспособным. В начале моей деятельности по заданиям Лётно-испытательного института имени М. М. Громова (ЛИИ) и Центрального конструкторского бюро машиностроения (ЦКБМ), руководимого академиком В. Н. Челомеем, лаборатория занималась двумя крупными разработками. Для ЛИИ мы выполняли перспективную научно-исследовательскую работу; для ЦКБМ – конкретную опытно-конструкторскую работу по созданию ряда светильников и других изделий для будущей космической станции «Салют».

Надо сказать, что ЛИИ сам создавал первые космические светильники, сначала на лампах накаливания (они были на космических кораблях «Восток» и «Союз»), затем на люминесцентных лампах. В последних светильниках использовались по две лампы мощностью 4 Вт. Для работы светильников от сети постоянного напряжения были созданы преобразователи постоянного напряжения в переменное с частотой около одного килогерца, расположенные в самих светильниках. Светильники могли работать в двухламповом режиме не более 45 минут в сутки. Ограничения были связаны с предельно допустимой мощностью выпускавшихся в то время транзисторов и низким КПД преобразователей. До моего прихода в эту лабораторию во ВНИСИ уже были разработаны достаточно мощный преобразователь напряжения (ПТС) с частотой 1500 Гц, способный круглосуточно питать люминесцентные светильники суммарной мощностью до 150 Вт, и ряд светильников с лампами мощностью 4 и 8 Вт. Главными недостатками ПТС были создаваемый ими при работе громкий писк, а также излучаемые проводами от ПТС до светильников радиопомехи. Люминесцентные лампы, выдерживающие очень жёсткие механические и климатические нагрузки, имеющиеся на космических объектах, были по заданию лаборатории разработаны во ВНИИИС[8] и выпускались очень небольшими сериями его опытным производством.

Одним из первых возникших у меня вопросов был: «Почему институт ничего не делает для фирмы С. П. Королёва»? Ответ оказался совершенно неожиданным: «А мы к ним не обращались и они к нам тоже». Я решил как-то связаться с этой фирмой при первой же возможности, она представилась довольно быстро. Во ВНИСИ на отзыв прислали автореферат диссертации из НИИ Гражданского воздушного флота (НИИ ГВФ), посвящённый именно внутреннему освещению пилотируемых космических аппаратов. Работа, на мой взгляд, была довольно слабой для кандидатской диссертации, хотя я и написал чисто формальный положительный отзыв на неё.

Защита диссертации должна была состояться именно в том конструкторском бюро (ЦКБЭМ), которое возглавлял С. П. Королёв до своей кончины. Из этого автореферата я понял, что вообще в этой области дела обстоят очень плохо: освещённость нормируется какими-то отраслевыми требованиями, уровни освещённости крайне низкие и в «нормальных земных» условиях соответствуют какой-нибудь самой захудалой конторе.

Мы с Леоновой заказали пропуска на защиту и благополучно прошли туда, хотя в моей фамилии на заявке в бюро пропусков было сделано две ошибки. Так я впервые оказался на предприятии – будущей Ракетно-космической корпорации «Энергия» имени Королёва, – с которым был самым тесным образом связан последующие двадцать лет.

Защита прошла вполне успешно, а после неё к нам неожиданно обратились сразу несколько человек, узнавших, что мы из ВНИСИ – у всех были вопросы по освещению. Пригласили зайти к ним прямо сейчас или специально приехать в удобное для нас время. Мы в тот день зашли в две лаборатории и поговорили с интересовавшимися светотехникой людьми. Мне показалось очень интересным и символичным, что обе лаборатории оказались в комнатах № 313 (в разных корпусах), совпадающих с номером нашей лаборатории.

Первым человеком, к которому мы пришли, был начальник лаборатории в отделе систем жизнеобеспечения и терморегулирования Николай Александрович Шталтовный. Именно его лаборатория занималась и внутренним освещением космических кораблей. Хорошо поговорили с ним, и он обещал в ближайшее время приехать во ВНИСИ, чтобы мы ему рассказали о наших имеющихся и перспективных работах и показали всё, что можем. Он же познакомил нас с начальником отдела Юрием Степановичем Карповым, лауреатом Ленинской премии и будущим доктором технических наук; с Карповым мы много лет (до его смерти в декабре 2001 года) были друзьями.

Вторым человеком, которого мы посетили в тот день, был Александр Львович Машинский. Я уже не помню названия отдела, в котором он работал, но проводились там перспективные научные исследования в космосе, а сам Машинский занимался возможностью выращивания на борту растений и, естественно, интересовался их освещением. С ним также договорились о встрече на нашей территории в ближайшее время. В общем, поездка на защиту диссертации оказалась для меня не просто полезной – она открыла перспективу многолетнего сотрудничества с очень важным предприятием в совершенно новых и интересных областях.

Шталтовный с двумя своими сотрудниками приехал к нам уже недели через две. Я ему показал все наши разработки, ему всё очень понравилось. Через некоторое время он позвал меня к себе и рассказал, что сейчас ведутся переговоры с американцами о совместной работе в космосе. В недалёком будущем состоится стыковка в космосе нашего «Союза» и американского «Аполлона», поэтому надо бы к этому совместному полёту сделать хорошее освещение в нашем «Союзе». Меня это предложение очень обрадовало. На следующий день, как полагалось, я рассказал о нём нашему тогдашнему заместителю директора по специальным вопросам, курировавшему и наш отдел, Алексею Алексеевичу Белову. Примерно через неделю, на первом же диспетчерском совещании, Белов с каким-то ужасом в голосе заявил, что «на ВНИСИ надвигается беда – работа с американцами». Я очень удивился его словам и сказал, что это – не беда, а то, что нам могут доверить такую работу – великая честь. Он уклонился от серьёзного разговора, а вскоре ушёл из ВНИСИ на пенсию. На место заместителя директора по спецтехнике был назначен заведующий отделом № 30 Владимир Петрович Чернышёв.

На работу по программе «ЭПАС» (Экспериментальная программа «Аполлон» – «Союз») довольно быстро был заключён договор. В рамках этого договора были разработаны, полностью испытаны, изготовлены и поставлены заказчику несколько комплектов системы освещения СВО-615. В состав системы входили ранее разработанные светильники СД1-5М, подвергшиеся существенной модернизации, совершенно новые светильники СД1-6, светильники для освещения при телерепортажах с орбиты СГ2-9, аварийные светильники СГ2-5. Модернизация светильника СД1-5 заключалась в том, что частоту преобразования напряжения удалось увеличить до 20 кГц, благодаря чему светильник перестал «пищать» во время работы – это значительно улучшило качество освещения.

Светильник СД1-6, конструктивно похожий на СД1-5М, – первый в мире светильник с люминесцентными лампами, работающий от низковольтной сети постоянного напряжения, с регулируемой силой света (по технической документации – от 4 до 40 кд, реально – от 0 до примерно 50 кд). Когда в 1974 году американцы впервые приехали в Звёздный городок на тренировку, они больше всего были поражены именно этим светильником. В «Аполлоне» стояли довольно большие светильники с люминесцентными лампами в колбах диаметром 38 мм, естественно без возможности регулирования световых параметров.

По требованию НИИ Телевидения (Ленинград) для освещения при телерепортажах был сделан светильник СГ2-9 на галогенной лампе накаливания КГМ27-27, так как при использовании люминесцентных ламп в то время трудно было обеспечить хорошую цветопередачу. А учитывая международное значение программы ЭПАС, качеству телерепортажей уделялось очень большое внимание.

За активное участие в программе ЭПАС и высокое качество работы ряд сотрудников ВНИСИ, ВНИИИС и Главэлектросвета был отмечен правительственными наградами. Владимира Петровича Чернышёва наградили орденом Трудового Красного Знамени, меня – орденом «Знак Почёта», остальных – медалями. Чернышёв мне рассказывал, что начальник Главэлектросвета Д. С. Хижняков очень удивился, когда награда пришла в Главк: «А разве во ВНИСИ занимаются освещением космоса?» Это очень хорошо иллюстрирует существовавшую тогда бюрократию и степень её оторванности от реальной жизни.

После программы ЭПАС лаборатория участвовала и в программе многоразового космического корабля «Буран». Для освещения погрузочно-разгрузочной платформы мы разработали светильник СГ2-10 на галогенной лампе накаливания КГСМ-27-40. Поскольку эта платформа какое-то время могла находиться в условиях открытого космоса с температурой от минус 150 до плюс 150 ^оС, разрядные лампы были абсолютно неприменимыми. К сожалению, из-за внутренней обстановки в стране программа «Буран» была свёрнута после единственного полёта корабля.

Как я писал выше, в первое же посещение ЦКБЭМ мы познакомились с А. Л. Машинским, занимавшимся растениями на борту космических кораблей. Он довольно скоро ушёл из фирмы, но продолжил работать над той же тематикой в Институте медико-биологических проблем (ИМБП), защитил там кандидатскую, а потом и докторскую диссертации. И мне довелось сотрудничать с ним ещё много лет. В ИМБП с участием Болгарии были разработаны бортовые оранжереи, в которых выращивался для экспериментов любимый биологами арабидопсис (Arabidopsis) и некоторые другие растения. Для их освещения применили разработанные в нашей лаборатории светильники СД1-7 с двумя люминесцентными лампами мощностью 8 Вт. Из Болгарии я и мой замечательный сотрудник Виктор Герасимович Гусев получили благодарственные письма. Позже мне пришлось участвовать в разработке светодиодных облучателей для бортовой оранжереи на красных светодиодах, но это было уже после моего ухода на пенсию.

После прихода В. П. Чернышёва на должность заместителя директора ВНИСИ произошли изменения и в нашей лаборатории. Во-первых, нас выделили из отдела № 31 в самостоятельную административную единицу, не входящую ни в какой отдел, с прямым подчинением Чернышёву; номер при этом остался – 313. Во-вторых, изменили название – теперь лаборатория стала называться «Лаборатория комплексного светотехнического оборудования для внутреннего освещения замкнутых экологических объектов»; в отличие от старого названия новое не было секретным. Мне работать стало чуть легче – с Чернышёвым я быстрее находил общий язык, чем с Водоватовым, и исчезла одна бюрократическая инстанция в лице заведующего отделом.

Прекратилось наше сотрудничество с ЛИИ. Мы и все предприятия, занимающиеся пилотируемыми космическими объектами, получили от них официальное письмо о том, что ЛИИ прекращает заниматься освещением таких объектов, и по всем вопросам их освещения рекомендуют впредь иметь дело только с ВНИСИ. Заканчивались и наши работы с ЦКБМ Челомея (вернее, там заканчивались работы с пилотируемыми объектами), и основным нашим заказчиком становилась корпорация «Энергия», как теперь стали называть бывшее ЦКБЭМ.

После программы ЭПАС самой крупной нашей разработкой стала система освещения будущей орбитальной космической станции «Мир», которую мы выполняли по договору с «Энергией». В рамках этой работы были созданы несколько совершенно новых изделий: стационарный двухламповый светильник СД1-7, светильники для освещения при телерепортажах и киносъёмках СПР-1 и СР-2, бортовой ультрафиолетовый облучатель БУФ. Для всех этих изделий ВНИИИС по нашему заданию разработал серию люминесцентных ламп мощностью 8 Вт. В серию входили осветительные лампы трёх вариантов (ЛБ, ЛЕ, ЛДЦ) с цветовыми температурами около 3000 К, 4500 К и 6000 К, цветные (красные, зелёные и синие), эритемные и бактерицидные. Лампы по своим параметрам превосходили все аналогичные по мощности зарубежные лампы, имели высочайшую устойчивость к механическим нагрузкам и очень высокую надёжность. Безотказная работа освещения на станции «Мир», а затем и на международной космической станции (МКС) полностью подтвердила все заявленные параметры ламп и светильников.

Цветные лампы были созданы для обеспечения на станциях комфортной световой среды. Из-за свёртывания космических программ в нашей стране они пока в реальной работе не применялись.

Для создания бортового ультрафиолетового облучателя (БУФ) на эритемных лампах ЛЭ8 с ИМБП была проведена большая совместная работа. Сотрудники ИМБП (доктор медицинских наук Нина Евгеньевна Панфёрова и другие) разработали специальную программу облучения космонавтов. В моей лаборатории эту программу реализовал Виктор Герасимович Гусев и встроил её в облучатель. Очень трудной задачей оказался выбор материала, прозрачного для эритемного облучения и вместе с тем очень прочного, инертного, негорючего и разрешённого к применению на пилотируемых объектах. В конце концов, такой материал был получен от Охтинского химзавода в Ленинграде. Облучатель БУФ успешно отлетал на станции «Мир», утопленной в Тихом океане в 2001 году.

При разработке системы освещения для станции «Мир» мы провели очень большую и интересную работу с Институтом авиационной и космической медицины (ИКМ). При этом работа выполнялась без оформления финансовых договоров, а на основании договора о Научно-техническом содружестве. От ИКМ работой руководил доктор медицинских наук, капитан первого ранга Левон Суренович Хачатурьянц. Мы разработали и изготовили два светильника с шестью люминесцентными лампами мощностью 20 Вт в каждом. Светильники, установленные в сурдобарокамере ИКМ, обеспечивали там освещённость на рабочих местах до 500 лк и могли регулироваться из двух мест – изнутри и снаружи камеры. Экспериментаторам, находящимся внутри камеры (иногда по несколько суток) говорили, что они сами могут устанавливать желаемую освещённость, не обращая внимания на потребляемую светильниками мощность.

Несколько раз в день другие экспериментаторы, находящиеся вне камеры, значительно уменьшали освещённость и наблюдали, до какого уровня «внутрикамерные» поднимут её. Датчики (приёмники) освещённости находились внутри камеры на рабочих местах, а измерители (приборы) – снаружи. Эксперименты проводились с несколькими экипажами находящихся внутри камеры людей, в экипажах было от одного до трёх человек. В целом эксперимент длился несколько месяцев. В результате обработки результатов эксперимента было установлено, что оптимальной освещённостью на рабочих местах является освещённость от 300 до 400 лк. Очень редко устанавливалась освещённость выше 450, практически никогда – ниже 150 лк. При этом контролировались и медицинские параметры экспериментаторов (артериальное давление, частота пульса и дыхания).

Результаты экспериментов в ИКМ показали, что стационарное освещение на станции «Мир» явно недостаточно, хотя официальных жалоб космонавтов на недостаточную освещённость на станции не было. Космонавтам разрешили в случае необходимости использовать в качестве переносных светильников рабочего освещения репортажные светильники СПР-1. Для этого в светильниках было предусмотрено крепление не только на кронштейнах, но и с помощью «ворсовой молнии» практически в любом месте станции. После завершения работы по станции «Мир» новых разработок в области космического освещения наша лаборатория не проводила.

После космоса

Ещё при выполнении работ для станции «Мир», в начале 80-х годов, у нас появился новый заказчик и новое направление работ. К нам через Главэлектросвет обратилась Академия наук Белоруссии с предложением разработки облучательной установки для выращивания пищевой и декоративной зелени на борту атомных подводных лодок. Это соответствовало и новому названию лаборатории, и конкретным интересам сотрудников. В ударном порядке за две недели мы сделали эскизный проект установки, названной нами «Зелень». Руководителем проекта стал уже неоднократно упоминаемый мной Виктор Герасимович Гусев, окончивший МЭИ по специальности «Светотехника и прожекторостроение» в 1956 году. Он, также как и я, больше тяготел к электронной технике, чем к «чистой» светотехнике.

В это же время заведующий лабораторией разрядных ламп высокого давления Леонид Борисович Прикупец завершил работу по созданию ламп с оловянным наполнением и спектром излучения, близким к солнечному, и хотел, чтобы мы в своём проекте использовали эти лампы. Мы с Прикупцом вместе поехали в Минск в Институт экспериментальной ботаники Академии наук БССР, там подробно рассказали о разработанном нами проекте, Прикупец отвёз несколько своих ламп. Нас хорошо встретили заведующий лабораторией доктор биологических наук Борис Михайлович Терентьев и его заместитель Денис Васильевич Федюнькин, мы и жили почти неделю в квартире Терентьева, недалеко от института.

Минчанам понравился наш проект, лампы Прикупца они взяли на испытания, но сказали, что реальную установку надо делать не на оловянных, а на серийно выпускавшихся натриевых лампах. Терентьев уверял, что под натриевыми лампами нужные растения (кресс-салат, свёкла сорта «Мангольд», огуречная трава) растут очень хорошо. Ещё нам сказали, что установка должна стоять в кают-компании лодки, то есть в месте отдыха членов экипажа, поэтому желательно, чтобы там не только выращивались пищевые растения, но и создавалась атмосфера, близкая к земной – с имитациями световых эффектов восхода и заката Солнца. Получив массу новой информации, мы вернулись в Москву, там оформили договор с ИЭБ АН БССР и приступили к работе. Гусев разработал и лично изготовил имитаторы восхода и заката Солнца, вместе мы нашли оригинальное решение с водяным охлаждением натриевых ламп

В Минск мне пришлось съездить не менее десяти раз, чаще всего вдвоём с Гусевым, с другими сотрудниками нашей лаборатории, с конструкторами ВНИСИ, даже с Чернышёвым. К сожалению, Борис Михайлович Терентьев скоро умер, но нашим куратором стал Денис Васильевич Федюнькин – совершенно замечательный, очень энергичный и деловой человек, будущий доктор биологических наук и лауреат Государственной премии БССР. После большого совещания с участием представителя генерального заказчика (из города Ломоносова Ленинградской области), специалистов по промышленному дизайну, ОКБ АН БССР и нас с Гусевым было решено отказаться от имитации восхода и заката, а делать только облучатели для выращивания нужных растений.

Выращивание пищевых растений оказалось жизненно важным вопросом для подводных лодок и других замкнутых экологических объектов (в том числе и космических) с длительным пребыванием людей в искусственных условиях. По результатам многолетних исследований было установлено, что «таблеточные» витамины, особенно группы Д, практически не усваиваются организмом человека при полном отсутствии хотя бы небольших доз витаминов естественных. Именно поэтому перед нами была поставлена задача срочного создания облучательной установки для выращивания пищевой и декоративной зелени.

В результате наша лаборатория довольно быстро разработала, а опытное производство ВНИСИ изготовило двенадцать облучателей «Зелень» с 400-ваттными натриевыми лампами. Мы благополучно доставили их в Минск, ОКБ АН БССР разместило их в нужных местах, и по сообщению Д. В. Федюнькина они успешно эксплуатировались там много лет, радуя членов экипажей не только вкусом выращиваемой зелени, но и светом установок, действительно напоминающим солнечный.

После «Зелени» у нас появилось ещё одно новое направление работ, основная нагрузка по которому опять же пришлась на В. Г. Гусева. К нам обратился Центральный институт автоматики и гидравлики (ЦНИИ АГ) с неожиданным предложением разработки сложнейшего осветительного устройства для сканирования географических карт довольно больших размеров (примерно формата А2). Осветитель должен работать на частотах не ниже 20 кГц и обеспечивать высококачественную цветопередачу при сканировании. Прежде всего – в стране не было ламп нужных размеров с высоким качеством цветопередачи. Мне удалось быстро договориться с ВНИИИС, чтобы они сделали в срочном порядке, но с отличным качеством, несколько партий таких ламп. Эту работу выполнила лаборатория Риммы Борисовны Ватолиной. Гусев разработал схему питания ламп и изготовил образцы источников питания. В общем, и с этой работой мы успешно справились.

Была у нас ещё одна интересная и крупная работа на стыке светотехники и электроники, и выполняли её опять же мы с В. Г. Гусевым. Работа производилась по договору с одним из самых крупных и известных предприятий страны – Ленинградским Кировским заводом, единственным предприятием в СССР, награждённом семью орденами, в том числе тремя орденами Ленина. В самом конце существования СССР заводу поручили сделать «комфортабельный броневик» на гусеничном ходу (типа танка с комфортом, но без пушки) для Горбачёва, а Ельцин захотел, чтобы и для него сделали такой же. Ну а нам, естественно, дали задание обеспечить хорошее освещение для этих «комфортабельных броневиков», с чем мы, как всегда, успешно справились.

Мне для этого пришлось не однажды съездить в Ленинград и поработать прямо там электромонтажником и наладчиком. Гусев быстро сделал на базе космических светильников СД1-7 регулируемые светильники общего освещения и хорошие, также регулируемые, светильники СГ2-14 на галогенных лампах накаливания КГМ27-27. Для этих светильников он разработал и устройство псевдосенсорного регулирования: светильники могли изменять силу света не вращением ручек регуляторов, а просто касанием пальцами клавиши на общем пульте управления. Наше опытное производство, несмотря на почти полный развал к этому времени, смогло изготовить и испытать эти два комплекта и поставить их заказчику. А я во время своих командировок в Ленинград на месте доводил системы освещения до нужных кондиций. Заказчики остались довольны нашей работой, но Советский Союз в это время окончил своё существование, Горбачёв стал «никем», а Ельцин – «всем», дальнейшая судьба этих броневиков, а с ними и нашей системы освещения, мне неизвестна…

Лаборатория выполнила ещё ряд работ и для Тульского центрального НИИ Репрографии, для Красногорского оптико-механического завода, для других организаций.

Все работы нашей лаборатории – это яркий пример сочетания светотехники и электроники. Не зря четверо сотрудников (Гусев, Леонова, Вечкапина и я) получили правительственные награды, не считая награждённых за наши работы сотрудников Опытного производства, Конструкторского отдела и других подразделений. Лаборатория часто занимала первые места в институтских конкурсах, было немало желающих попасть к нам на работу. Были годы, когда лаборатория из 10 человек (1 % от всего персонала ВНИСИ) приносила до 40 % общеинститутских поступлений по договорным работам.

В общем, подводя краткие итоги своей профессиональной деятельности, я должен сказать, что правильно выбрал специальность в далёком 1955 году. Уверен, что наилучшие результаты были достигнуты именно благодаря тому, что все эти годы я занимался не только «чистой» светотехникой, но и работами рядом с нею.

Журнал «Светотехника». Дом Света

В январе 1996 года после нескольких лет одиночества я женился на своей землячке Галине Ивановне Жуковой, с которой мы были знакомы более пятидесяти лет. Она уже стала пенсионеркой, так как её работа радиоинженером была связана с СВЧ-излучениями, что позволяло досрочно уйти на пенсию. В том же году мне исполнилось 60, и 1-го августа я подал заявление об увольнении в связи с достижением пенсионного возраста. В лаборатории уже давно не было космической тематики, закончились работы с Кировским заводом, с НИИ «Квант», с Красногорским оптико-механическим заводом, особо интересные и неотложные работы в тот период времени полностью отсутствовали.

Работать я больше не собирался и потому, что круг моих интересов всегда был очень широким, а в Москве и в стране оставалось ещё столько невиданного и неизведанного, что ни о какой скуке «безработного пенсионера» не могло быть и речи. По советским законам мне полагалась пенсия 132 рубля, что было в СССР вполне достаточно для нормальной жизни. У меня были и сбережения на вкладе, которые позволяли совершать многочисленные туристические поездки. Но в декабре 1991 года не стало Советского Союза и его законов, жизнь круто изменилась, сбережения превратились в прах.

Проводы на пенсию были одновременно тёплыми и торжественными – дирекция, лаборатория и сослуживцы вручили мне ценные подарки. Мы с женой стали активными пенсионерами: посещали музеи и многочисленные выставки, концерты классической музыки, часто ездили по старинным городкам Центральной России, подолгу гуляли в парках.

Приехав однажды во ВНИСИ, я случайно встретился с главным редактором журнала «Светотехника», доктором технических наук профессором Юлианом Борисовичем Айзенбергом. Неожиданно он предложил мне поработать в журнале научным редактором. Работа для меня абсолютно новая, неизвестная. Подумав и посоветовавшись с женой и друзьями, я решил попробовать. Оформляться юридически всё же не стал, остался «свободным пенсионером», но пять лет работал там честно и добросовестно, что приносило журналу полезные результаты.

Ещё в начале 70-х годов мы втроём – Либин, Черняк и я, но под одной моей фамилией, оформились референтами в издававшийся Академией Наук СССР реферативный журнал «Светотехника и инфракрасная техника». Либин отлично знал английский язык, Черняк – французский, я – немецкий. Так что эта работа помогала нам не отрываться полностью от светотехники и быть в курсе всех работ в этой области в ведущих европейских странах и США. Так мы проработали пять лет. Работа референтом оставила у меня довольно тягостные воспоминания, поскольку более 90 % всех реферируемых статей и, в основном, патентов на изобретения поражали своей пустотой. В СССР работы такого уровня порядочные люди постеснялись бы публиковать. Для иностранцев это было в порядке вещей.

Эта же проблема поражала меня и в годы работы в «Светотехнике»: статьи некоторых зарубежных авторов были длинными и нудными рассуждениями ни о чём. Впрочем, в немецком журнале “Licht”, который я много лет просматривал просто из интереса, а иногда и делал из него переводы, качество публикуемых работ было не лучше.

С 1995 года в Московском «Экспоцентре» на Красной Пресне стали проводиться ежегодные Международные светотехнические выставки «Интерсвет». Начиная с третьей, журнал каждый год публиковал мои отчёты по этим выставкам, в которых я обращал особое внимание на появляющиеся новинки и новые отечественные предприятия в области светотехники.

Согласно информации Ю. Б. Айзенберга, в первой половине 90-х годов группа специалистов-светотехников выступила с предложением о создании в Москве Дома Света, как центра пропаганды роли и значения эффективного и комфортного освещения, центра информации, маркетинга, энергосбережения и экологии в осветительных установках, повышения квалификации в области светотехники и объединения специалистов. Эту инициативу поддержало Правительство столицы, в 1993 году Дом Света начал свою работу. Однако официальное решение, возлагавшее на Дом Света выполнение этих функций и поручившее организовать при нём независимый Экспертный совет за подписью мэра Ю. М. Лужкова, вышло 3 июня 1997 года.

Дом Света в годы своей плодотворной деятельности проводил множество светотехнических мероприятий и активно занимался издательской работой. Ежегодно в начале марта он организовывал светотехнические конференции. Мне несколько раз приходилось быть на них основным докладчиком или одним из ключевых докладчиков. Домом Света были изданы более десятка брошюр, переведённых мною с немецкого: об освещении различных объектов (промышленных предприятий разного профиля, улиц, спортивных сооружений и т. п.). Эти брошюры много лет выпускались в Германии общественной организацией «Gut Licht» («Хорошее освещение»).

В конце 90-х, несмотря на сложнейшую ситуацию в нашей стране, Айзенберг задумал и начал осуществлять очень полезное дело – выпуск серии брошюр «Новости светотехники». Эта работа продолжалась фактически до закрытия Дома Света в 2015 году: мы выпустили около сорока брошюр, я был автором трёх из них и научным редактором почти всех. В то же время Дом Света выпустил три каталога-сборника «Светотехнические изделия и фирмы». В них приводилась краткая информация о многих появившихся в те годы фирмах-производителях светотехнических изделий и самих изделиях. Тогда это были весьма ценные пособия.

При подготовке к печати второго выпуска такого каталога ко мне обратилась уже широко известная фирма «Световые технологии» с предложением написать краткое популярное пособие для людей, работающих в области светотехнического производства, но не имеющих соответствующего светотехнического образования. А таких людей, особенно в те годы, было множество. Мне эта идея понравилась, и я охотно приступил к её реализации. Книжка была написана довольно быстро и с помощью моих друзей (бывших заказчиков из НИИ «Квант») Виктора Григорьевича Мельника и Сергея Антоновича Романова издана под названием «Светотехника. Краткое справочное пособие». Весь тираж быстро разошёлся не только по многочисленным представительствам «Световых технологий», но и по многим другим фирмам.

«Световые технологии» попросили подготовить второе дополненное издание, на что я охотно согласился. К нему Ю. Б. Айзенберг сделал несколько ценных замечаний и с помощью крупнейшей фирмы «Светосервис» выпустил через Дом Света доработанное издание книги под названием «Элементарная светотехника»[9]. В 2021 году эта книга, но с новым опять названием – «Введение в светотехнику» – получила от Министерства науки и высшего образования официальный статус учебного пособия для вузов. Оно было издано редакцией журнала «Светотехника» в серии учебников из десяти книг, которые готовятся к изданию и выходят при содействии Международной Светотехнической Корпорации «Боос Лайтинг Групп».

Дом Света осуществил ещё поистине гигантскую, работу: третье издание «Справочной книги по светотехнике» в 2006 году и подготовку четвёртого издания, которое вышло в 2019-м. Это, по сути, энциклопедия, не имеющая аналогов за рубежом. Мне пришлось быть научным редактором и соавтором обоих изданий.

Как сказал поэт: «Время – вещь необычайно длинная, – были времена – прошли былинные», но жизнь удалась! Мне выпала редкая возможность всегда заниматься только тем, что меня действительно интересовало. Этапом «большого пути» был, конечно, космос: осветительные установки станций «Салют», транспортных кораблей «Союз», «Союз-Т», «Союз-ТМ», «Прогресс», долговременных станций «Мир» и «МКС» и осуществление программы «Союз» – «Аполлон». Из крупных планов одна мечта осталась неосуществлённой из-за развала страны – это создание реальной комфортной световой среды (допустим, в небольшом объёме космической станции), управляемой самими операторами, работающими в этом объёме. Такая среда может быть создана только при теснейшем содружестве светотехники и электроники. И хочу ещё раз выразить огромную благодарность всем своим учителям и сотрудникам, с которыми мне так или иначе пришлось работать за эти долгие 70 лет, проведённых мною в светотехнике и рядом с нею.

[1] [1]Костыков Ю. В. Волшебная лампа. М.: Молодая гвардия, 1944.

[2] Прим. ред.: Реформа 1957 г. была призвана решить сложности централизованного управления большим количеством предприятий и строек (в стране насчитывалось 200 тыс. промышленных предприятий и 100 тыс. строек), ликвидировать ведомственные барьеры и «подстегнуть» местную инициативу к кооперации и взаимодействию в регионах. Для этого в 1957 г. было упразднено 25 союзных и союзно-республиканских министерств, а в образованных 105 экономических административных районах учреждены совнархозы, ответственные за организацию строек и производств.

Несмотря на некоторые положительные результаты работы совнархозов (например, создание межотраслевых предприятий и производственных комплексов в ряде промышленно-развитых регионов), новая система была не в состоянии обеспечить единство научно-технической политики и централизованно решать комплексные проблемы отраслей. Это привело к замедлению темпов роста промышленности, снижению экономической эффективности, нарушило взаимосвязь промышленных и научно-исследовательских организаций и затормозило разработку и внедрение новой техники. В 1965 г. после отставки Н. С. Хрущёва совнархозы были упразднены, промышленные министерства восстановлены, и страна вернулась к отраслевой системе управления.

[3] Постановления об обязательной отработке выпускников вузов и средних специальных учебных заведений выходили в 1933 (пять лет!) и 1948-м годах. Отработка трёх лет была введена постановлением 1948 года и сохранялась до 1991 года. Обязанность выпускников вузов отработать три года по специальности, если они обучались на государственные гранты, не отменили до сих пор.

[4] ВЭИ – Всесоюзный электротехнический институт. В 1951 году на базе нескольких его лабораторий, а также конструкторского отдела Московского прожекторного завода был создан ВНИСИ.

[5] Производственные «почтовые ящики» (п/я) были созданы в целях обеспечения режима секретности оборонных предприятий в 1927 году. Упразднили в соответствии с ПСМ СССР № 250-79 от 21.03.1989 года.

[6] ВНИИЭМ – Всесоюзный НИИ электромеханики.

[7] Главэлектросвет  – Главное управление по производству источников света и светотехнического электрооборудования Министерства электротехнической промышленности СССР.

[8] ВНИИИС – Всесоюзный научно-исследовательский, проектно-конструкторский и технологический институт источников света им. А. Н. Лодыгина Министерства электротехнической промышленности СССР, город Саранск.

[9] Л. П. Варфоломеев. Элементарная светотехника. / Под ред. Ю. Б. Айзенберга. / М.: «Знак». 2008. 220 с. Ил.